http://www.narkotiki.ru/secondcontest_5679.html| http://www.narkotiki.ru/secondcontest_5679.html |
 |
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
К итогам первого Всероссийского семинара-конкурса «Нет — наркотикам!» Психологические размышления и рекомендации. Анализ конкурсных работ. А. Г. Данилин В октябре 2002 года Министерство Российской Федерации по делам печати телерадиовещания и средств массовых коммуникаций провело в прекрасном осеннем Геленджике семинар-конкурс телевизионных фильмов и программ «Нет — наркотикам». Впервые за долгие годы моей врачебной работы мне удалось за три дня просмотреть огромное количество работ журналистов, заинтересованность и эмоциональная вовлечённость которых в болезненную для всей нашей страны тему не вызывает никаких сомнений. Мне хочется начать этот разговор с искренней благодарности участникам конкурса. Мне приходится достаточно много преподавать и проводить тренинги с людьми самых разных профессий. На семинаре я почувствовал, что человеческое участие, боль за судьбы подрастающего поколения, желание понять и помочь у журналистов оказались сильнее и искреннее (если у этих чувств вообще может быть мерило), чем у тех врачей, психологов и чиновников, с которыми мне приходилось проводить занятия, аналогичные нашим тренингам в Геленджике. Ребята! Спасибо вам большое за то, что вы есть! Пока в нашей стране живы люди, способные принимать проблемы других людей как свои собственные, останется живой и Россия. Сами же фильмы и программы, которые мы увидели, убедительно доказывают существование антинаркотического кинематографа, как отдельного жанра документального кино, стремящегося к самостоятельности. Если это так, то состоявшийся конкурс можно считать первой ступенью — «детством» нового жанра. В раннем детстве мы двигаемся на ощупь и не можем самостоятельно оценить свои поступки и результаты первых творческих усилий. Для подобной оценки нам нужны родители. «Строгим папой» антинаркотического кино может являться только наука в лице наркологии и психологии (в том числе психологии зрительного восприятия), ну а «мамой» — «доброй мамой» нового жанра могут быть только традиции и история документального кино. С точки зрения телевидения или кинематографа результатом подобного «брака» может явиться отнюдь не «заказной» или «пропагандистский» продукт, а в высшей степени интересный жанр, размышляющий о человеке, от рождения наделенным свободой и добровольно выбирающим зависимость. Сама суть социального заказа требует от авторов, работающих в этом жанре, понимания не только своего искусства, но и глубоких знаний философии и психологии. Ведь задача журналиста — воспитывать зрителя, учить его выбирать свободу, то есть независимость (единственный антоним такому медицинскому, казалось бы, понятию, как зависимость)... До чего же трудна эта задача в нашей стране! Боюсь, что, согласно собственному образованию, я имею право выступать только от имени «строгого папы». Но «папа», еще и зритель, и у него неминуемо возникает эстетическое отношение к тому, что он видит на экране. Совмещение позиции профессионала и зрителя заставляет видеть целый ряд проблем, общих для всех лент, участвовавших в финале конкурса. Вот главные из них:
Дабы не быть голословным, я решил провести несколько «полевых» экспериментов: Во-первых, я провел краткий опрос среди 100 студентов Российского Педагогического Государственного Университета. В анкете было всего четыре пункта:
Как я понял потом, по результатам этого простейшего опроса можно написать целую диссертацию. Поэтому здесь я хочу привести лишь «усредненный» вариант студенческих ответов на первые три вопроса анкеты.
Получив подобную статистику, я был удивлен. Заслуживает, например, отдельного изучения вопрос, почему будущих учителей и психологов настолько мало интересуют социальные проблемы, с которыми им предстоит столкнуться в ближайшем будущем? Но результат есть результат. Получив его, я решил продолжить «эксперимент». Мы провели тот же самый краткий опрос еще у четырех категорий зрителей: а) наши пациенты — наркоманы от 18 до 25 летнего возраста (40 человек); б) коллеги — наркологи, медицинские психологи и психиатры; в) родители наркоманов. г) родители «трудных детей», которые обращались к нам по проблемам, не имеющим никакого отношения к наркотикам. Вот какие усредненные ответы давала соответственно каждая из этих категорий.
Конечно, подобное, «исследование», предпринятое практическим врачом, нельзя считать достоверным, однако представленные ответы дают богатую пищу для размышлений и некую точку отсчёта. Фильмы снимаются по некоему вполне абстрактному «социальному заказу», то есть «ни для кого»? Или, все таки, мы хотим, чтобы нас смотрели? Тогда мы должны задумываться об адресности своего творчества, т. е. об интересах той части зрителей, к которой оно обращено. А есть ли он — этот самый «интерес к проблеме» у зрителей вообще? Для ответа на этот вопрос в нашей анкете существовал четвертый вопрос: «Ваши пожелания». Вот как на него в ходе опроса чаще всего отвечали:
Я позволяю себе так подробно приводить результаты эксперимента, поскольку надеюсь, что журналисты сумеют сделать выводы из приведенных высказываний самостоятельно. Но это был не единственный «эксперимент», проведенный нами после окончания семинара-конкурса. Ряд фильмов, в большинстве своем призеров и победителей конкурса, я показал группе психологов, профессионально занимающихся вопросами зависимости от психоактивных веществ. Поэтому, комментируя эти фильмы, я могу опираться не только на собственное мнение, но и на мнение моих коллег. Конечно, мы не в состоянии проанализировать все фильмы, поэтому я решил обратиться к работам, которые, на мой взгляд, отражают «крайние» взгляды тележурналистов, поскольку к этим «крайностям», так или иначе, тяготеют все остальные сюжеты. Крайность первая — романтическая: «Оксана».
Этот фильм Новосибирской студии «СКИТ» (режиссер Владимир Люльков) получил приз за лучшее художественное воплощение проблемы. Лента, вне всякого сомнения, имеет множество эстетических достоинств. Она рассказывает о жизни и смерти красивой и талантливой девушки, погибшей от наркотиков. После смерти Оксаны, мама девушки устроила в Новосибирске выставку фотографий и рисунков своей дочери. Материалы выставки и составили художественную и сюжетную основу фильма. Вот как о ленте отозвались смотревшие ее психологи: —«мечта самоубийцы»; —«если все было так замечательно, то откуда взялись наркотики»; —«создается впечатление, что наркотики управляли человеком, как злой рок»; —«общее впечатление — приторно-сладкий, показывать подросткам опасно»; —«пропаганда наркотиков». Посмотрите, один из лучших фильмов конкурса вызывает явный протест у зрителя-специалиста. В чем дело? Ведь перед нами действительно трагическая история гибнущего человека и осиротевшей семьи. Мне думается, что на примере этого фильма, мы сталкиваемся с двумя, быть может, главными проблемами антинаркотического кино. Оксана в фильме — прекрасная девушка, наделенная даром тонкой эмоциональной чувствительности. Она замечательно рисует, стильно одевается, хорошо танцует, она любит и любима. И, судя по словам ее матери, звучащим в фильме, все это отнюдь не является авторским преувеличением. В воздухе повисает вопрос почему? Возможно, но это лишь мое субъективное мнение, эта проблема так значимо выделяется всеми зрителями-специалистами в первую очередь потому, что о ней не хотят задумываться сами авторы ленты. Для них наркотик (в данном случае героин) является самодостаточной причиной гибели Оксаны. Действительно, фильм направлен «против наркотиков», а не «против Оксаны». Да и весь конкурс, и весь жанр ориентирован на борьбу с наркотиками. «Оксан» наши фильмы, собственно говоря, не замечают. Они объединяются для них в некую категорию «жертв» или людей, поддавшихся наркотическому соблазну. Наркотики, а не люди, являются главными героями большинства фильмов, которые мне удалось посмотреть. Они «порабощают душу», «закабаляют», «вызывают разрушение внутренних органов», «убивают». Возможно мы не замечаем этого, но наши фильмы (и «Оксана» — лишь один из наиболее ярких примеров)... одушевляют химические вещества. Авторы «Оксаны» производят почти ту же самую операцию, которую около 40 лет назад совершил Тимоти Лири — один из лидеров психоделической революции 60-х. Он называл диэтиламид лизергиновой кислоты (LSD) «химическим мессией» или «живым пророком новой эпохи». Но ведь именно Оксана сама вводит героин себе в кровь, а не некий загадочный «героин» охотится за Оксаной и предательски проникает внутрь ее организма... Что-то случилось с душой Оксаны. Что-то случилось с окружающей ее культурой. Что-то случилось с каждым из нас... Мы все не смогли ей что-то объяснить или не смогли ее чему-то научить. Не смогли научить чему-то, без чего мир замечательной девушки оказался настолько пустым, что потребовалось химическое вещество, чтобы как-то заполнить эту пустоту. Употребление наркотиков это ведь сложный произвольный (зависящий от воли) поведенческий акт. Вы когда-нибудь пробовали сделать себе внутримышечный укол? А ведь сделать внутривенный гораздо сложнее... Но обо всём этом в фильме нет ни слова. Отсутствие анализа причин, побудивших Оксану принимать наркотики, и заставляет психологов-профессионалов писать, что фильм «нельзя показывать подросткам». Дело в том, что образ Оксаны — жертвы неумолимого рока, который скрывается под личиной психоактивных веществ, в буквальном смысле этого слова романтизирует Оксанину судьбу. Ведь «романтизм» и был литературным направлением, для которого человек являлся лишь игрушкой в руках «рока» — инфернальных и мистических сил. Построение сюжета — «талантливая красавица, которую погубили наркотики», в глазах подростка, чаще всего не способного все это осознать, будет являться оправданием любых совершаемых под воздействием эмоционального порыва крайностей: от самоубийства до насилия. Мы видим подобных же кумиров подростков в героях экранных боевиков и фэнтези. Мы знаем это по эпизодам насилия в американских школах... «Как слово наше отзовется...» Психологи знают, что после подробно разобранного в СМИ эпизода насилия обязательно повторятся еще несколько таких же эпизодов, а после репортажа о самоубийстве произойдет несколько самоубийств. Психологический механизм, из-за которого все это происходит, мы называем «механизмом самоидентификации зрителя». Зритель выбирает в сюжете ту мысль, которая соответствует его представлению о себе и своей жизни. Зритель находит в сюжете образы, подтверждающие его мнение и решения. Мы сталкиваемся здесь с проблемой сущности телевизионного формата вообще. Главными китами существования эстетического и информационного пространства на телевидении всегда были краткость и образность. Когда мы начинаем сжимать время сообщения и интенсифицировать образную нагрузку, мы, как сказал бы З. Фрейд, выполняем работу... сновидения. Зрительный образ сновидения уплотнен и многозначен, он играет роль символа, который за несколько мгновений отражает в нашем сне наши дневные впечатления, переживания и желания. Сновидение символизирует опыт нашего бодрствования, спрессовывая и сгущая его. То же самое делает и телевидение. Наши образы уплотнены и многозначны, поэтому зритель может воспринимать и интерпретировать их множеством разных способов, в зависимости собственной точки зрения. Каждый зритель может найти в талантливом телевизионном ролике то, что он ищет. Кроме того, эстетическая система фильма создается не зрителем, а режиссером. В случае «Оксаны» зритель наблюдает выстроенные режиссером краткие символические сцены из жизни девушки. Символизация, лаконизм и выстроенность образов фильма почти неминуемо романтизируют любой образ, появляющийся на экране, даже самый пошлый или страшный. Значит ли это, что телевизионный формат вообще нельзя использовать для того, чтобы лишить какой-нибудь объект привлекательности? Или его надо использовать как-то иначе... менее художественно? Крайность вторая — интеллектуальная: «Последняя иллюзия».
Фильм, созданный московской телекомпанией «Совершенно секретно», авторы Екатерина Ильясова и Валерий Удовиченко, на конкурсе «прошел на ура». Номинирован как фильм, наиболее глубоко отражающий тему конкурса. Московские психологи, познакомившись с фильмом, назвали его «блестящим», отметили, что это — «единственный фильм, глубоко увидевший проблему наркотиков, фильм, который стоит посмотреть и специалистам, и людям, интересующимся этой проблемой» Мне тоже понравился этот фильм, поэтому мысли, изложенные ниже, я прошу не считать критикой. Это всего лишь продолжение размышлений о жанре. Среди мнений экспертов-психологов было лишь одно высказывание, носившее в себе элемент критичности: «Слишком много всего. Я посмотрела фильм, он очень интересен, но воспроизвести его содержание я не в состоянии». Мне кажется, что коллега пыталась передать то, что мы только что обсуждали, разбирая «Оксану». Фильм пытается синтезировать огромное количество точек зрения разных экспертов, собрать воедино известные и неизвестные факты о наркотиках. Надо отдать должное авторам, это у них получилось. Со зрительским же восприятием информации, которую содержит фильм, дело обстоит хуже: чем больше противоречивой информации представлено в фильме, тем легче зрителю выделить из этого потока романтизированных образов то, что подтверждает его собственную точку зрения. Не является, например, секретом, известным «со времен Штирлица», что в интеллектуально и эмоционально спрессованном разговоре, точно так же, как в интеллектуально и эмоционально нагруженном кино, легче всего запоминаются «вход» и «выход», то есть повод для возникновения разговора и его итог. В начале фильма Екатерина Ильясова рассказывает о человеке как о беспомощном существе, погруженном в «более чем 800000 названий психоактивных растений», «психоактивных действий» (гипноз, спорт, секс, ритуалы, искусство), и даже «психоактивных мыслей». «Все это вокруг нас, — говорит Екатерина, — и мы выбираем». Самой этой фразой она как бы уравнивает все перечисленные феномены, как бы говоря: мы все равно оказываемся в зависимости, все, что мы можем сделать — это выбрать одну из них. Обратите внимание, хочет этого автор, или нет, он как бы перечеркивает тем самым секс, как часть человеческой любви, а спорт, как способ сохранения физической активности, нужной для жизни и деятельности. Да и искусство больше не возвышает человека, а закабаляет его. «Мы не одиноки в своем общении с наркотиками», — успокаивает нас закадровый текст в последующем фрагменте. Выясняется, что муравьи, слоны, олени и лоси так же, как и человек, прибегают к употреблению психоактивных веществ. «Так же, как и человек, животные желают изменить свое сознание», — утверждает дикторский текст. И делает при этом «открытие». Дело в том, что и мировая наука, и мировая религия, во многом не понимая друг друга, сходятся в одном — животные не имеют сознания («души», если следовать религиозной терминологии). Слово «сознание» равнозначно таким понятиям как «индивидуальность» или «свобода». Только благодаря наличию у человека сознания, он может осуществлять выбор — свободный выбор. У животных выбора нет. Столкновение (а отнюдь не желание) биологической программы-инстинкта с психоактивными веществами неминуемо приводит к гибели особи (у высших видов), или целого сообщества (у муравьев). Фактически, первая часть фильма постулирует, что этот выбор — иллюзия. Свобода оказывается выбором в ограниченном числе возможных несвобод — зависимостей. Это ощущение авторов еще более усиливается в последнем фрагменте программы: «Но есть путь не становиться рабами, а мы будем искать всегда. Кому-то из нас удастся найти другой способ изменить сознание, а кто-то предпочтет быть обманутым». И снова, точно так же, как в «Оксане», обрамление фильма оставляет абсолютно безнадежное ощущение давящего рока: если животные нуждаются в изменении сознания при помощи наркотиков, то и мы тоже. И никуда нашей культуре от этой заразы не деться, раз потребность в ней обусловлена биологически, генетически, если хотите. Разве что нам всем переехать в Гренландию, в которой культура не выработала стереотипов употребления наркотических растений — там сплошной лёд, они там просто не растут. Нет, разумеется, фильм не только об этом. Совершенно не об этом говорят приглашенные на программу эксперты. Но слова Натальи Нарочницкой о том, что естественного спроса на наркотики не существует, и что спрос этот создается торговцами и распространителями «психоактивного товара»; необыкновенно важный анализ Сергея Ениколопова, рассказывающего о том, что психоактивные вещества дают человеку иллюзию смысла жизни в мире, который подлинный смысл жизни человеку дать не в состоянии; и повествование Евгения Брюна о путях поиска альтернативных состояний сознания без наркотиков, гаснут и не читаются за счет авторского монтажа. Это происходит из-за того, что авторы попытались всунуть в 30-ти минутную ленту все, что они смогли узнать о наркотиках. Но попытаться рассказать зрителю все — это абсолютно то же самое, что не рассказывать ему ничего. В результате сознание воспринимает лишь начало и конец ленты. Главное, что смогли выразить авторы: потребность в измененных состояниях сознания, это потребность естественная, биологически обусловленная, и наркотики — это простой путь ее удовлетворения. Я уже не говорю о том, что люди, принимающие наркотики на танцплощадках (не наркоманы), мгновенно найдут во всем этом оправдание собственных пристрастий. Большинство журналистов во время конкурса говорило, что: «Мы ставим фильмы не для наркоманов»... А для кого? Кто из нас независим? Кто из нас не курит и никогда не выпивает при этом? Родители найдут в фильме пищу для своего отчаяния. Профессионалы заметят внутреннее разделение авторами фильма всех людей на условные касты: «сильных» — тех, кто готов искать измененные состояния сознания без наркотиков и «слабых» — тех, которые неминуемо попадутся на «наркотическое искушение», тех, которые «предпочтут быть обманутыми». У молодых зрителей фильм вызовет интерес к наркотикам: ведь даже название телекомпании — «Совершенно секретно» и ее символ, появляющийся перед рекламными вставками, являются вполне значимыми «приманками». Недаром в юности нам интересно лишь то, что скрыто под покровом тайны, запретно... «совершенно секретно». Отчего все это происходит? Какой секрет так и не раскрыли авторы программы? Они так и не ответили на тот же вопрос: «Почему люди принимают наркотики?» Подавляющее большинство зрителей не знают, что такое «измененное состояние сознания» и не понимают, откуда берется потребность в этих самых измененных состояниях. Им эта потребность неведома, даже несмотря на то, что во время просмотра программы некоторые из них принимают психоактивные вещества, чаще всего в виде настойки из перебродившей пшеницы или винограда. Крайность третья — отвращение: «Собачья работа».
Это название одного из 8-ми выпусков телевизионной программы «Другая доза» Челябинской государственной телерадиокомпании. В первых кадрах фильма создательница и ведущая цикла Ирина Бобровская говорит: «Исполняется 10 лет с начала официальной войны с наркоманией в городе Челябинске». Весь телевизионный цикл, оказывается, посвящен войне. Самой настоящей войне: с трупами, окровавленными руками, боями, арестами и допросами. В Челябинске идет война. В каждой 20-ой квартире, как в доте, сидит по наркоману. Наркоманы ненавидят или терпят «ментов», врачей и журналистов, понимая, что у них «собачья работа». Те, в свою очередь, ненавидят и боятся, понимая, что у них «собачья работа», наркоманов — это же некая каста «неприкасаемых», от которых можно заразиться СПИДом или гепатитом. «Наконец-то сдох», — говорят друг другу сотрудники милиции. Похоже единственным, понимающим обе стороны существом, остается... служебная собака, разыскивающая наркотики. Пес, похоже, чувствует всю бессмысленность этой войны... «Ситуация улучшается, — говорит ведущая, — в Челябинске арестовано и находится под следствием более 4000 наркопотребителей». Обратите внимание, наркопотребителей, а не распространителей или продавцов. И снова во всем виноват героин. На тестовых полосках появляются фиолетовые пятна, и это свидетельство страшного вируса, проникшего в Челябинск. Мысль может показаться странной, но Ирина Бобровская сделала хорошую программу. Милицию, врачей и журналистов, их страх, отчаяние и ненависть можно и нужно понять... Но с кем идет война? 4000 задержанных наркопотребителей, официально зарегистрированный наркоман в каждой 20-ой семье, наводящая ужас статистика смерти от передозировок... Ведь речь идет практически о всей молодежи Челябинска. А героин, как мы говорили, сам по воздуху не летает и за людьми не охотится. И снова мрачной тенью встает вопрос: «Почему?». Если пользоваться материалом «Последней иллюзии», то мы должны заключить: молодежь Челябинска испытывает особенно острую нужду в измененных состояниях сознания. С чего бы это? Может быть, лучше воспользоваться другой формулой, которую лишь вскользь упоминает фильм «Последняя иллюзия»: молодежь Челябинска, точно так же, как и Оксана, хочет сбежать от реальности в мир, который дает хотя бы иллюзию смысла собственного существования? И вот тогда, вполне, может оказаться, что вопрос: «Почему в Челябинске так много молодых людей употребляют наркотики?» трансформируется в ряд абсолютно иных вопросов: «Что мы, взрослые, сделали с реальностью наших детей?», «От чего в этой реальности они хотят уйти?»; «Почему мир иллюзий, несмотря на смертельную его опасность, стал для них дороже, чем тот реальный мир, который мы оставляем им как наследство?». Мне очень жаль, что ни талантливейший человек — Ирина Бобровская, ни другие авторы фильмов, представленных на первый конкурс-семинар так и не смогли об этом задуматься. Одну из главных премий конкурса получил фильм телекомпании Сургут Информ ТВ «Пыть-Ях — время закона».
Этот фильм сделан группой героических журналистов, которые добились того, чтобы в небольшом городе настало время закона. Программа рассказывает о том, как город был захвачен «чужими». Местным «наркобароном» оказалась жутковатая женщина чеченского происхождения. Фильм страшен не судьбами наркоманов, а именно ощущением того, что малограмотная женщина легко захватила город: фактически управляла его администрацией, милицией, судьями, не говоря уже о простых жителях. Её идеология проста: если ты живешь в Пыть-Яхе, то наркотики употреблять все равно придется. Но даже мужественные журналисты, не побоявшиеся объявить войну «всесильной» распространительнице наркотиков, не решились поставить главный, на мой взгляд, вопрос: «Что должно было произойти с жителями Пыть-Яха, чтобы подобный «захват города в плен» оказался в принципе возможным?» В серии профилактических видеопрограмм, созданных Анжелой Тамбовой (телерадиокомпания Телеком г. Нижний Тагил) речь идет о судьбах ВИЧ-инфицированных девушек, находящихся в тюрьме города.
В сюжете показано, как благодаря удивительно чуткой и искренней работе священника, девушки в тюрьме проходят Таинство Крещения, приобретают Веру. Но не в этом, на мой взгляд, скрывается тайна этих фильмов. Даже автор, как выяснилось на семинаре, не обратила внимания на то главное, что и является сутью сюжета. Пять девушек попали в тюрьму. Именно в тюрьму, а не в клинику или в реабилитационный центр. Пять наркоманок подросткового возраста со стажем употребления героина от 3-х до 5-ти лет. Что мы видим на экране? Мы видим абсолютно нормальных девушек, ничем, кроме окружающей обстановки, не отличающихся от своих сверстниц. Они общаются, читают книжки, крестятся. У них абсолютно нормальные лица. Они ничем не похожи на страшные и опухшие физиономии антигероев «Собачьей работы». Их лица нормальны до Крещения, их лица светятся после... До чего устроенная нами реальность должна была довести наших детей, чтобы они становились нормальными... попав в тюрьму? Крайностью «Собачьей работы» является попытка вызвать у зрителя отвращение. И эта крайность — главная в бесчисленном количестве сюжетов и почти единственная идея, которую используют ролики социальной рекламы изо всех уголков страны. Например, в ролике Краснодарской телекомпании «АВС» показан молодой человек, который описался в собственные джинсы, а ролик называется «От тебя воняет, наркоман».
У подростков, даже не имеющих отношения к наркотикам, краснодарские ролики (в следующем ролике молодого человека рвет в камеру, а сам ролик называется «Завтрак наркомана») вызывали радостный смех, гомерически усиливающийся при появлении в титрах надписи «фильм снят при финансовой поддержке МПТР». Приходится вновь возвращаться к психологии зрительского восприятия. Человек любого возраста, и в частности и в особенности подросток, не в состоянии соотнести нечто ужасное или отвратительное, происходящее на экране, с собой, воспринимать экранный образ, как относящийся непосредственно к нему. Если авторы фильмов и сюжетов задумаются о своей собственной реакции на то, что они видят на экране (например, на сцены мучительной смерти, так часто встречающиеся в современном кино), то они поймут, что откуда-то, как спонтанная защитная реакция, возникает мысль: «Как хорошо, что это происходит не со мной и не с членами моей семьи». «На экране — идиот, со мной, доктор этого никогда не случится», — сказал, посмотрев ролик, один из моих пациентов. Это и есть практика зрительской самоидентификации. Молодой человек вытесняет мысль о том, что экранный сюжет может иметь отношение к нему самому. Для того, чтобы обойти механизм защиты, нужно рассказать о проблемах мальчика на экране в совершенно ином контексте. Рассказать так, чтобы подросток воспринимал эту историю как свою собственную. Мы не смогли бы смотреть сюжеты о болезни и смерти, если бы не умели отстраняться от них, как от феноменов, которые не попадают в интимное пространство нашего «Я». Все вышесказанное касается даже короткого рекламного ролика. 30-ти минутный фильм, наполненный отвратительными и пугающими сценами, никто, кроме членов жюри и людей, страдающих клиническим садизмом, до конца досмотреть не сможет. Ирина Бобровская рассказывает, что матери челябинских подростков просили ее переписать фильм на видеокассеты и «насильно заставляли своих детей его смотреть». Видеоматериалы такого рода и являются насилием. Насильственный просмотр сцен насилия ни к чему, кроме насилия, привести не может. Для подтверждения пересмотрите «Механический апельсин» гениального Стенли Кубрика. На конкурсе выяснилось, что, к сожалению, большая часть тележурналистов, находившихся в зале, этого фильма не видела. Этот фильм мог бы помочь понять многие проблемы, связанные с наркотиками, в том числе и смысл огромного числа «лечебных» и «реабилитационных» программ, сюжеты о деятельности которых также присутствовали на конкурсе. Автор «Собачьей работы», на самом деле является участником войны, а, работая на телевидении, сама того не желая, становится одним из ее разжигателей. Фильм «подбрасывает дрова» в топку нашей смертельной неспособности понять друг друга. В сущности, Бобровская делает то же самое, что и Екатерина Ильясова в фильме «Последняя иллюзия». Она создает из наркоманов новую «касту неприкасаемых». Но если в «Последней иллюзии» — это «каста» людей слабых и не способных сделать «правильный выбор», то в «Собачьей работе» — это уже «каста» смертельно опасных врагов, которых надо уничтожать. «Они» — неполноценные, психически больные люди, опасные для «нас». «Их» надо изолировать от общества, пусть «ими» занимаются врачи и милиция. Причем тут «мы»? Мы — сильные и удачливые, мы четвертая власть — ведь мы работаем на телевидении... Но что делать, если, судя по челябинской статистике, «они» — и есть наши дети. Есть и еще один контекст, который объединяет программы В. Люлькова, Е. Ильясовой и И. Бобровской. Ведь в фильме «Собачья работа» наркоманы тоже жертвы. Телевидение не размышляет, зато любой отвратительной сцене придает налет романтизма. «Вот, вы нас убиваете и калечите, а мы все равно не сдаемся», — сказал мне с гордостью один из моих пациентов, посмотревший фильм. Восемь программ по 30 минут! Каким еще героям Челябинское телевидение отводило столько эфирного времени! Сознание подростка, которого мама заставила смотреть фильм из программы «Другая доза», легко совершает превращение жертвы наркотиков в героя войны со взрослыми... Но все это мы сами назвали «крайностями». «Неужели на конкурсе не было фильмов, лишенных этих трех "векторов"?» — спросят меня читающие эти строки. Смело могу сказать, практически всё, что мне удалось посмотреть, тяготеет к одной из трех указанных крайностей. Я не хочу здесь обсуждать огромное количество «телевизионного мусора» — фильмов снятых шаблонно, с нескрываемой целью оправдать выделенные средства. Неужели не было исключений из правил? Были. Если бы семинар-конкурс имел номинацию «За психологически верно построенную антинаркотическую пропаганду», то я присудил бы его коротенькому (хронометраж 3 мин. 30 сек.) репортажу Э. Речкиной «Завтра суд», снятому МП КТВ г. Нововоронеж.
Репортаж представляет собой один из сюжетов программы новостей. Зритель смотрит эту передачу, не имея никакой предварительной установки, которая уже сформировались у него по отношению к целевым антинаркотическим программам (см. начало статьи). Психологическая чуткость автора позволила дать в этом сюжете и элементы, вызывающие физиологическое отвращение (преступница провозила наркотики в матке), и тесно связанную с наркотиками проблему распада семьи, и трагедию ребенка, лишающегося матери. Я думаю, что процент зрителей, увидевших этот репортаж в г. Нововоронеж, был гораздо выше, чем та часть зрительской аудитории, которая посмотрела хотя бы один сюжет из 240-минутной Челябинской программы «Другая доза». И произошло это благодаря расположению антинаркотического репортажа в контексте совершенно иной телепередачи. Исключением явился и получивший первую премию конкурса фильм «Великий конопляный путь» (автор Валерий Кузнецов, телерадиокомпания г. Тува).
Этот фильм с абсолютной художественной достоверностью раскрывает перед зрителями одну из «наркотических тайн» — «тайну Чуйской долины» — знаменитого места произрастания марихуаны, содержащей в себе высокое количество психоактивных веществ. На самом деле, удача этого фильма заключается в том, что он точно так же, как и сюжет Э. Речкиной, находится вне контекста антинаркотического кино. Основная его «интрига» — это скорее интрига «Клуба кинопутешественников». Вместе с авторами мы совершаем поездку еще в одно загадочное и запретное место на земном шаре. Холодный взгляд телекамеры, видящей пыль, грязь, нищету и убогость коренного населения долины (людей, собирающих и продающих коноплю), с одной стороны, способен удовлетворить любопытство курильщика марихуаны и любителя гашиша, никогда не бывавшего в Чуйской долине, а с другой стороны, вызвать у этого самого потребителя, чаще всего относящего себя к богемной или социальной элите, стойкую брезгливость к липким, грязным, не ведающим санитарии рукам, собирающим с растения пыльцу, которую он потом ест или курит. Обратите внимание, удаленность «телевизионного глаза» в иной контекст, в данном случае в контекст путешествия, делает то, что не могут сделать фильмы, задачей которых является вызвать отвращение. Фильм срывает романтический покров, окутывающий Чуйскую долину. Он делает первооснову марихуановой наркомании — процесс её сбора и изготовления грязным и неинтересным. И делает это без всякой крови и рвотных масс! «И все-таки, — спросят меня журналисты, — вы поставили множество вопросов, и сами не ответили ни на один из них!» Я хочу попытаться ответить на те вопросы, которые обозначены при обсуждении «крайностей». Помните только, что в области знаний о человеческой душе нет, и не может быть никаких окончательных ответов. Я отвечаю здесь на них так, как сегодня я отвечаю и самому себе и своим пациентам. Что произошло с Оксаной? Совершенно случайно сложилось так, что я знаю историю реальной девушки не только из фильма, но и из рассказов сразу нескольких своих пациентов, живших с ней в одном городе. Я далек от того, чтобы в этой статье анализировать жизнь и болезнь реальной Оксаны. Но несколько слов все-таки скажу. Оксану растила одна мать. Девочка с детства была для матери принцессой и богиней. Несмотря на трудности окружающей нас реальности, Оксана воспитывалась в тепличных условиях материнской гиперопеки. И это обозначает, что она привыкла к роли «принцессы». Она привыкла быть центром внимания. Она привыкла получать, но не очень умела отдавать. Она привыкла к своей значимости в мире семьи. Когда она выросла и оказалась в большом мире — мире реальных социальных отношений, оказалось, что в нем добиться значимости куда как сложнее. Там много девушек не менее, а то и более красивых, чем Оксана и многие из них и рисуют, и танцуют ничуть не хуже. Дома она была особенной, а тут, внезапно для себя, стала обычной, такой же, как все. «Свет мой, зеркальце скажи, да всю правду доложи. Кто на все на свете всех милее, всех румяней и белее?» Помните реакцию царицы на известие о том, что всех милее все-таки не она? Кстати, для борьбы с соперницей злой царицей было использовано... психоактивное вещество в виде заколдованного яблочка. Только дала царица его не себе, как Оксана, а сопернице. Соперница, справедливости ради, у царицы была только одна. Но, когда соперниц бесчисленное множество, и каждой из них «по яблочку» раздать невозможно, легче усыпить... себя саму. Там, в наркотическом сне, можно сразу, не тратя никаких усилий, снова почувствовать себя принцессой — снова стать «всех милее и белее». Обратите внимание на слово «сразу». Наркотик — это способ получения чувства удовлетворения без затраты усилий на достижение цели. В нормальной жизни даже для того, чтобы получить удовольствие от поездки на велосипеде, нужно сначала потратить некоторое количество усилий, чтобы научиться кататься. Эти усилия всегда будут связаны с некоторым страданием (разбитые коленки) и уколами самолюбия (падения с велосипеда на глазах у сверстников). На самом деле, только пройдя через страдания, мы можем испытать удовольствие... Но если Оксана не привыкла в детстве испытывать страдания при достижении собственных целей? Что если она не умеет и не хочет прятать собственное самолюбие, когда у других что-то получается лучше, чем у неё? Возможно, в такой ситуации ей будет легче купить за небольшие, причем не свои собственные, а мамины, деньги готового чувства удовлетворения. Антитеза страдания — удовлетворение. Их диалектическая пара и есть невозможность существования одного без другого в самых разных жизненных ситуациях. Происходит покупка чувства удовлетворенности вместо борьбы за свою значимость в реальном мире... Может быть, это и есть возможная тема для творческой работы журналиста в жанре, которому и посвящен конкурс? Что такое измененное состояние сознания? Почему человек испытывает потребность в этих состояниях? «Измененными» или «особыми» состояниями сознания психиатрия сегодня называет состояния сознания, сходные с состоянием религиозного откровения. Это внезапно возникающие состояния человеческой психики, в которых человек чувствует некую суть или тайную сторону реального мира или мира Богов. Описанию подобных состояний посвящены целые тома. В книги «LSD, психоделия и феномен зависимости» я посвятил несколько глав сравнению религиозных экстазов и наркотического опьянения. Однако здесь я не хотел бы повторяться. Скажу только, что любому творческому человеку знаком аналог подобных состояний. Они случаются с каждым и представляют собой лучшие моменты нашей творческой жизни. Это — состояние творческого прорыва — инсайта. Это — знаменитый крик Архимеда: «Эврика!» Но как достигнуть таких прорывов, нас тоже кто-то должен научить. Николай Бердяев описывал творчество, как процесс уподобления Богу. Мы испытываем желание творить потому, что хотим повторить Деяние Божие — создать свой собственный мир. Но кому, как не вам, журналистам, работающим в далеко не милосердном жанре, не знать, что создание собственного мира всегда связано с конкуренцией, унижениями и трудом... Тем радостнее победа на конкурсе. Итак, Оксана, творческая натура, жаждет созидания мира собственной творческой значимости, но не хочет проходить через все то, с чем достижение инсайта связано в реальном окружающем мире. Говоря об особых состояниях сознания, К. Юнг писал, что каждый из нас знает, что это такое, так как каждый из нас «ведет внутренний диалог с самим собой». По мнению Юнга, этот диалог и есть форма измененного состояния сознания, знакомая каждому из нас: «Это не редкая, а напротив, — наиболее простая и естественная вещь, которую только можно себе представить. Например, вы задаете себе вопрос, на который «он» вам отвечает. Дальнейшее обсуждение происходит как всякий другой диалог. Вы можете объяснить его самому себе как «ассоциации» или «разговор с самим собой», или как «медитацию» в том смысле, в каком об этом говорили древние алхимики, обращавшиеся к подобному собеседнику как к «тому самому другому, находящемуся внутри». В русской культуре мы называем этого собеседника «голосом совести»... Мы с вами интуитивно чувствуем, что в нас есть собеседник, имеющий отношение к Богу или Вечности. В моменты, когда мы разрешаем себе слышать его голос, мы находимся в измененном или особом состоянии. Однако с возрастом мы все реже и реже ведем этот диалог. Нам некогда... Точнее говоря, культура, в которой мы живем, делает все что угодно, чтобы наше сознание не обращало внимания на то, что находится у нас внутри. Внутри нашей души. Смысл нашей жизни сводится к бесконечной погоне за внешними атрибутами успеха. Синонимом нашей значимости в социальном мире стала возможность приобретать вещи и (или) их символические эквиваленты, которые мы называем деньгами. В огромном коттедже так же нелегко жить одному, как и в крошечной однокомнатной квартирке. В одиночестве голос внутреннего собеседника звучит слишком громко... измененные состояния сознания донимают, а на дорогущем «мерседесе» так же трудно доехать до центра Москвы, как и на стареньких «жигулях». «Пробки» плохи ещё и тем, что как только останавливаешься, начинает звучать все тот же голос внутреннего собеседника. Приходится включать радио или телевизор, лишь бы не услышать самого себя... Братья Стругацкие когда-то назвали этот феномен «Хищные вещи века». Дорогая иномарка; новая модель «мобильника», телевизор, как ковер — на всю стену, новейшая модель компьютера, предназначенная для того, чтобы играть на ней в виртуальные «крестики-нолики», длинноногая любовница-фотомодель, душа и характер которой уже давно никого не интересует... Все это покупка эмоций. Покупка чувства собственной значимости, удовлетворенности или секса. Если мы имеем право покупать себе такие эмоции, то чем мы отличаемся от наших детей-наркоманов? Наш мир делает все для того, чтобы наши дети забыли о внутренних пространствах своего творчества, своих инсайтов, о своем внутреннем собеседнике. Даже психиатрия называет сосредоточенность человека на внутренних голосах «особым» состоянием сознания. Юнг считал главной бедой нашей культуры «отсутствие в наших домах специального места для молитвы». Такое место, в русских деревнях «красный угол», нам заменил телевизор... Это все темы, темы, темы и темы... темы, никак не затронутые ни в одном из фильмов конкурса. Только в фильме «Последняя иллюзия» об этом устало говорит Сергей Ениколопов, но кто во всём огромном потоке информации обратил внимание на его интерпретацию наркотиков, как иллюзию смысла жизни. На мой взгляд, главный смысл антинаркотической пропаганды заключается в том, чтобы этот внутренний, истинный, смысл существования показать зрителю. Что мы, взрослые, сделали с реальностью наших детей? Я думаю, что на этот вопрос журналисты могут ответить сами. Может быть, самое важное выделить его, вытащить из-под гипноза «наркотической эпидемии». Еще раз хочу сказать — это не эпидемия наркотиков, это эпидемия разочарования в нас и в созданной нами реальности. Если мы с вами честно вспомним нашу юность, то вспомним и то, что вопросы жизни и смерти, смысла нашего существования на земле мучили нас больше, чем что-либо другое. В этом возрасте мы обостренно и болезненно чувствуем ложь. Ложь родителей, ложь властей. В период развала социалистического «вчера» и в, так называемом, демократическом «сегодня», главной характеристикой взрослых и, как это не печально, особенно взрослых, добившихся успеха, является нескрываемый цинизм. Но цинизм и ложь — это как раз и есть те самые состояния души, которые более всего не устраивают наших детей. И если в Челябинске почти вся молодежь употребляет наркотики, то на самом деле это обозначает, что и родители, и власти думают только о том, как выжить или набить себе карман. В атмосфере города больше нет места для творчества, красоты и любви.... Обратите внимание, все эти понятия настолько вышли из моды, что даже откровенный разговор о них кажется чем-то неприличным. Понимают ли это журналисты? Я думаю, что да. Просто почему-то боятся формулировать. События в городе Пыть-Ях основаны вовсе не на «демонической» личности распространительницы наркотиков, а все на том же цинизме, на том, что и власти, и «хранителей закона» города абсолютно не интересовало, что происходит с его жителями. Их интересовали лишь деньги, положенные в собственный карман. Цинизм этот свойственен не только отдельно взятым городам под названием Пыть-Ях или Челябинск. Этот цинизм, тайно или явно, несет в себе и каждый из нас. Этот цинизм виден в огромном большинстве «телевизионного мусора», присланного на конкурс. Оправдать и поделить деньги — вот главная задача. Как на это отреагирует зритель? Это волновало лишь тех авторов, фильмы которых были отобраны в финал. Трудно? Очень трудно. Но именно поэтому, я и называю документальное кино о наркотиках отдельным жанром. Стоит только уйти от стереотипного «это хроническая неизлечимая болезнь, к нам и нашим семьям она не имеет никакого отношения, и пусть этим занимаются врачи», как сразу выяснится, что наркотики — это своего рода лакмусовая бумажка, показывающая состояние нашей семьи и школы, связь духовных традиций наших отцов и современности. Употребление наркотиков демонстрирует кризис всех тех феноменов, которые мы объединяем под словом «культура». Почему наша журналистика умеет смотреть только на поверхность волнующегося моря, не задумываясь о том, что вызвало шторм? Тележурналистика — это искусство, а искусство всегда держалось на парадоксах, на неожиданных и эвристических метафорах, на сравнении того, что видит взгляд или слышит ухо в реальности, и того, как эта реальность выглядит и звучит во внутреннем мире художника. Наш мир — это мир зависимых людей, мы все зависимы: от своей работы, своей любви, своих увлечений. Мы курим и принимаем алкоголь — традиционные психоактивные вещества. Мы всегда можем найти в себе образы для сравнения и понимания. Только осознавая причины и истоки, мы можем прекратить войну и попытаться помочь. Помочь человеку, точно такому же, как и мы, только запутавшемуся и пытающемуся сбежать из того, что он считает нашей лживой реальностью в другую, не менее опасную ложь — ложь психоактивных химических веществ. Попробуем сделать основные методические выводы из всего вышесказанного:
а) техническое изменение контекста продемонстрировано репортажем «Завтра суд». Репортаж включен в программу, имеющую иную, не антинаркотическую целевую направленность. б) концептуальное изменение контекста демонстрирует фильм «Великий конопляный путь», в котором изменена концепция самой антинаркотической программы. Программа приобрела вид путешествия в «запретную зону». Такое смещение контекста не по технической форме, а по содержанию программы может иметь чрезвычайно широкие перспективы для творчества. Сегодня, точно так же, как это было в Америке 60-х годов XX века, молодежная субкультура постепенно отходит от употребления смертельно опасных наркотиков опийного ряда. При этом стремительно растет число подростков (и не только подростков), употребляющих те наркотики, которые сами потребители называют «легкими». Это психостимуляторы типа «экстази» или амфетаминов, кокаин и галлюциногены. Центрами распространения таких психоактивных веществ становятся молодежные клубы и танцевальные площадки. Поэтому зрительская аудитория, которая ждет наших сюжетов чрезвычайно легко относит все материалы, связанные с употреблением героина к категории «ко мне это не имеет никакого отношения». Они не хотят считать себя психически больными, нуждающимися в каком-либо лечении. Зато наш современный зритель легко относит себя к числу людей «имеющих психологические проблемы». Мы с вами оказываемся в чрезвычайно выгодной творческой ситуации, когда сам по себе социальный заказ дает нам возможность говорить о проблемах бытия нормальной человеческой души, не прекращая при этом разговора о вреде наркотических веществ. Давайте назовем такую возможность «концептуальным смещением контекста в сторону психологии». Мы с вами говорили о том, что покупая наркотики, человек покупает себе готовые чувства. Более того, каждая группа наркотических веществ подменяет определенный спектр естественных человеческих эмоций. Наркотик выступает в качестве «костыля» или, выражаясь термином постмодернизма, «симулякра» нормальных человеческих чувств. Героин подменяет комплекс естественных ощущений сексуального оргазма и наркоманы перестают нуждаться в нормальной человеческой любви. Психостимуляторы подменяют чувства новизны и ощущения творческого инсайта. Галлюциногены являются прямой симуляцией творческого акта и работы воображения. Все это обозначает, что для того, чтобы говорить о наркотиках, мы должны говорить об истинном смысле человеческой любви; о том, зачем нужны человеку чувства новизны и свежести мира и откуда берется эта потребность; о том, чем отличается воображение художника или святого от воображения человека, наевшегося галлюциногенных грибов. Можете продолжать эту мысль до бесконечности. Но и психология — это не единственный контекст, не единственная «призма», через которую можно поговорить о наркотиках так, чтобы это вызвало интерес, внимание и творческую переработку зрителя. Предлагаю вам взглянуть на те контексты, которые кажутся возможными мне:
Для получения полной CD-версии этого материала с иллюстрирующими видеороликами обращайтесь в редакцию сайта «Нет – наркотикам» по адресу contact@narkotiki.ru. | ||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
