(детективная история)
1999

Часть первая
ГЕРОЙ ДНЯ БЕЗ ЛИФЧИКА

1.

Будним августовским днем в электричке пригородного сообщения Москва - Апрелевка Киевской железной дороги ехали на подмосковную дачу в поселок, именуемый Переделкино, два пожилых человека.
Первый, высокий худощавый мужчина, со стандартным, как говаривали в гоголевские времена, "околоточным" лицом, - лет семидесяти с хвостиком, был старым помощником по хозяйству семьи Мамонтовых, известной в Москве благодаря высокому положению сперва отца - Михаила Николаевича, а потом любимого и единственного сына - Лаврентия Михайловича, работавшего теперь, после шумного снятия его с поста гуманитарного министра, за границей, на ниве дипломатии.
Работника сопровождала хозяйка, матушка того самого дипломата, маленькая полная дама, с необыкновенным достоинством державшая себя даже в прокуренном грязном вагоне электрички.
Ксения Петровна ехала на дачу, чтобы подготовить комнаты для приезда сына. До конца лета он и его (не очень, прямо скажем, жалуемая ею) жена Ирина Игоревна должны были возвратиться на родину, а ждали своего часа, сидя на чемоданах в далекой Венеции, на берегу Великого канала, в Российском консульстве.
День выдался солнечный, здоровье сегодня никак себя не проявляло, поэтому и дорога от электрички показалась недолгой. Автобуса номер сорок семь, соединяющего станции Переделкино и Одинцово ждать не захотели, на автолайн не сели, попутку не поймали, - не стали ловить. Тем не менее, не прошло и получаса, как неторопливым шагом хозяйка и работник подошли к высокому плотному дачному забору. Их встретила дружелюбная охрана.
Молодой парень в маскировочной форме открыл им ворота и возвратился в свою сторожку, где был оборудован, еще недавно применявшийся исключительно на суперсекретных объектах, наблюдательный пункт.
Камеры наружного наблюдения уже за пятнадцать минут до появления стариков, показали их подходящими к дачному поселку. Но предварительно они показали многомашинный "проезд" какого-то начальника с "мигалками, сиреной и джипами ДПС для сопровождения и охраны своей приближенной к Млечному пути личности.
Сирена джипов охраны разбудила не только полпоселка, но и собаку Альфу (Машку), живущую на улице Тренёва. Собака проснулась, и, стала кому-то что-то лаем доказывать.
Ее никто не испугался, поэтому, лениво для порядка еще погавкав, она вдруг, вспомнила, что у неё зреет роман с кобелем поэта, пьяницы и бывшего диссидента с соседней улицы Серафимовича - Валентина Леснина-Каревского, и тут-то, на полугавке - замолчала.
Потом задумчиво пописала на лопухи.
Кабы знала она, что диссиденты потому спиваются, что диссидентствовать теперь стало не про что - водки вдоволь, а народ снова не с ними, - вообще бы заткнулась, сука.
Не обращая внимание на собачью брехню, Ксения Петровна открыла веранду. Пахнуло затхлостью. Подул ветер, зашумела листва...
...Поселок был старый, поселок был, как уже отметил читатель по обилию литературных имен, - писательский, построенный еще до войны. Имя, как уже было сказано ему было - Переделкино.
Высокие сосны заслоняли солнечный свет и голубизну чистого неба. В окна столпами протискивались солнечные лучи, в них дрожали частицы пыли.
Такое странное название поселок получил в годы позднего средневековья, во времена безраздельного бытствования здесь бояр Колычевых, давних знакомцев Государя Иоанна Четвертого, веселого компанейского, немного неуравновешенного парня, почему-то, возможно - волею исторической несправедливости, получившего дополнение к фамилии - Грозный. Может быть татарский князь Эдигэос ему наркотики поставлял, кто знает? Во всяком случае, однажды, жизнерадостный царь дошел до того, что отправил гонца к дружкам своим, боярам Колычевым с предписанием подготовить их собственную фамильную церковь, что на холме произрастала, к венчанию.
Венчаться намерен был сам царь, и в предписании было даже обозначено время. Время было сегодняшним.
Колычевы призадумались.
С Лукиным, князем, что на той стороне реки Сетунь в поместье своём проживал, посоветовались.
И может, все было бы решено тогда, в шестнадцатом веке полюбовно, и называлось бы Переделкино - по-прежнему - Лукиницами, не обратись князь и бояре к народу за советом.
А темный народ, - он всегда в оппозиции к любой власти. Не понял своего счастья. Отказал в венчании Государю на седьмой жене при живой шестой. И лег бы народ на рельсы, да электрички в то время не ходили. Перерыв был во времени.
Царь, понятное дело, на народ положил скипетр и приехал.
В карете, на дровнях (колеса снимали, переправлялись) через знаменитые Суковские болота (замечание свое государево сделал: почему они Суковские, а не Солнечные - весь блеск царского естества отражался в них), но приехал, слово своё государево сдержал.
В церкви венчался, на любимой жене женился, а народу учинил передел, отсюда и название села пошло. А передел потом долго ощущался в этих местах: всех мужиков от грудных младенцев, до столетних старцев повелел своим опричникам оскопить царь. И с боярами Колычевыми поссорился.
...Позже интересовались историки: почему Сталин в конце тридцатых повелел поселить писателей здесь, в Переделкино, у истоков Сетуни, - Бог весть.
Но доподлинно известно, что селил он их тут вместе с опричниками, чтобы легче считать, что ли. А, может быть, оскопление русской литературы казалось ему здесь более естественным, чем где-то в другом месте, но как бы то ни было - это произошло; с тридцать пятого по пятьдесят третий двадцатого столетия создавался насильно-волшебный Городок писателей, имеющий несколько улиц, поименованных нами для тех читателей, которые интересуются познанием всякого рода вещей.
Это улицы - Гоголя, Лермонтова, Серафимовича, Тренёва, Погодина, Павленко, Довженко, Трудовой переулок и Писательский проезд возможно еще встретятся в нашем повествовании...
Жили на них исключительно активные и руководящие сотрудники НКВД и писатели, часто совмещая в себе эти трудно совместимые ремёсла.
Не был исключением и отец нашего героя эскминистра и консула Мамонтова - Михаил Николаевич. Секретарь Союза писателей, генерал госбезопасности, академик, друг самого Лаврентия Павловича, он даже сыну дал такое имя, что об этом в свое время говорила вся Москва.
Теперь, правда, это не актуально.
Сегодня - имя Лаврентий Михайлович не вызывает ассоциаций, разве что у Василия - работника Мамонтовых, который скрипя половицами, поднимался на второй этаж медленно, по-старчески, переставляя босые ноги.
Все комнаты второго этажа были завалены одинаковой формы коробками, которые и предстояло им разобрать, по возможности рассортировать, чтобы расчистить помещение для жизни.
Ксения Петровна, не разуваясь - хозяйка, - поднялась следом за Василием.
- Не кряхти, не кряхти, - пристыдила она работника, - за два дня нужно управиться. И включи, пожалуйста, монитор. (Дом, также как и сторожка, был оснащен видеотехникой, сигнализацией и прочими надежными средствами защиты человека от человека).
- Я телевизор включу, - сказал старик и, не дожидаясь согласия, включил "НТВ", - может они там еще два года просидят, что ж бесполезную работу делать?
Ксения Петровна, облачившаяся в спортивный костюм, - подарок сына, уже начинала раздвигать коробки по периметру комнаты. Теперь, в костюме, коротко стриженная, порывистая, она походила на молоденькую барышню времен индустриализации, сошедшую с полотен, ныне убранного в запасники отреставрированной Третьяковки, Дейнеки.
-Ты что приехал телевизор смотреть? Василий Федорович! Очнись! - она взялась за следующую, очевидно, очень тяжелую коробку, никак не сдвигающуюся с места. - Ты не видишь, что мне тяжело?
Василий скинул джемпер, остался в одной выцветшей футболке, подошел к коробке.
- Как они все дотащили-то сюда? - удивился он, - а ну, помогай, матушка.
Они вместе подвинули коробку к окну.
- С нее и начнем, - указала Ксения Петровна, - нельзя же все так оставлять. Может там что-нибудь испортится. Правда же? И потом Лаврентий абсолютно уверен. Он уже три месяца сюда вещи пересылает, значит ему виднее.
- Я помню у нас на заводе тоже случай был. Перед самой эвакуацией. Один завхоз всю муку собрал из столовой - несколько мешков - а на туполевке-то столовая огромная, можно представить. Дак, собрал дядя всю муку и увез в неизвестном направлении. Только его и видели. Похоже, заранее готовился. Потом споймали. Хорошо - расстреляли, а не то бы его рабочие сами разодрали бы.
- Где у нас ножницы? Принеси нож из кухни, пожалуйста. Тут веревки, и лентой заклеено, - поинтересовалась хозяйка, мало заинтересованная историей с туполевкой.
Василий вернулся с ножом и хотел продолжить поучительный рассказ о муке, но, открыв коробку, склонился над ней и замолчал. Потом резко выпрямился, развернулся и, схватив в охапку Ксению Петровну, поволок ее через всю гостиную, через прихожую и кухню вниз, стал спихивать с лестницы, с трудом выкрикивая:
- Уйди, уйди, уйди отсюда.
Ксения Петровна пыталась стукнуть его маленькой пухлой ручкой, вскрикивала, даже визжала.
- Только уйди сейчас! - кричал Василий, расставляя руки, - зови пацана, зови-беги!
Ксения Петровна подалась назад - отступила, почувствовала, что что-то жуткое происходит не в сознании Василия, а там, за ним, в комнате; скатилась по ступенькам, как мячик, и выбежала во двор, размахивая руками.
Вернувшись с охранником, она уже не пыталась подняться наверх и только смотрела на дверь второго этажа, как молящиеся смотрят на небо. Охранник скачками поднялся в комнату, откуда через миг донеслась его непрофессионально-громкая матерщина.
Он долго и медленно матерился, задумчиво, недоуменно, словно столкнулся с небывальщиной. Потом сорвался с места, побежал во двор, мимо Ксении Петровны, стал звонить из сторожки своим, в милицию, зачем-то в скорую. Василий сел на ступеньках рядом с хозяйкой и, содрогнувшись всем телом, произнес:
- А ты говоришь - мука...

Продолжение следует...